Творчество

Корнаков Юрий Николаевич (1938 - 2006)

Юрий Николаевич Корнаков – человек и художник, являвший собой пример фанатической преданности своему делу, своей профессии. Он вырос в семье, которую судьба занесла в далекий бурятский край. Его отец  преподавал музыкально-теоретические дисциплины и вокал в музыкальном училище Улан-Удэ, пел в оперном театре,  был собирателем фольклора и музыкальных инструментов народов Забайкалья. Мать будущего композитора была врачом. Юные годы Юрий Николаевич провел в Улан-Удэ, и бескрайние байкальские просторы стали для будущего музыканта удивительной малой Родиной, научили чувствовать и понимать природу – не испорченную человеческим вмешательством, а настоящую, дикую. Музыкальные занятия, начавшиеся здесь, в классе Веры Дмитриевны Обыденной, приехавшей из Петербурга и имевшей консерваторское образование, были продолжены в Новосибирской консерватории, которую Юрий Николаевич окончил дважды – как пианист и как композитор. В классе профессора А.Ф. Мурова впервые прозвучали юношеские камерные опусы будущего композитора. В год получения композиторского диплома Корнаков вступил в Союз композиторов CCCР. Тогда же были исполнены два его Концерта – для струнного оркестра и фортепианный. Подчеркнем, что Юрий Николаевич  никогда не забывал о том, что он – прирожденный пианист, и до конца дней усердно и успешно занимался фортепианной игрой.

Новосибирский период оказался недолгим: Корнаков переезжает в Ленинград, приступает к педагогической работе в Институте культуры им. Н.К. Крупской (ныне – Санкт-Петербургский университет культуры и искусства). И, разумеется, в полную силу раскрывается его композиторское дарование.

...Тогда, в начале 70-х, мы познакомились и подружились. Многое связывало нас –  и общие художественные интересы, и общие семейные заботы и хлопоты (ибо сыновья наши долгие годы были друзьями-одноклассниками). Вместе ездили по нашей огромной стране, выступали на «стройках коммунизма» – на Саяно-Шушенской ГЭС, у нефтяников Западной Сибири, строителей подводных лодок в Северодвинске, архангельских ученых – всего не упомнишь. И на каждом концерте автор этих строк поражался поистине неиссякаемому душевному оптимизму Юрия Николаевича, его беспредельное вере в торжество музыки как воплощение победы вечного духа над презренной материей. В цинично-усталые годы брежневского застоя Корнаков казался человеком из иного, романтического мира. И когда он играл и пел в любой аудитории, забывая о времени, нарушая все концертные графики и нормы, он жил в ином – светлом измерении бытия. И дети, и взрослые отвечали ему, слушали всегда с удовольствием и благодарностью.

За сорок лет творческой деятельности Юрий Николаевич написал огромное количество сочинений практически во всех основных жанрах. Он работал быстро, легко, без внешней натуги и усилий, хотя, как каждый мастер, испытывал порой серьезные сомнения и колебания, неоднократно переделывал и редактировал уже написанное. Не случайно, его любимым опусом оставался балет «Маугли», существующий в нескольких сценических и концертных версиях. Поразительная по полифоническому многозвучию киплинговская проза подвигнула Корнакова на создание столь же полнокровного, «дышащего» стихией воды, земли и огня сочинения, где образы зверей и людей сплелись воедино в неразрывном целокупном синтезе.

Столь же ярки его камерные опусы, особенно фортепианные и флейтовые (последние предназначались сыну – флейтисту Максиму Корнакову). В них композитор не отказывается применять самые разные приемы изложения музыкального материала, благо Юрий Николаевич прекрасно владел полистилистической лексикой. Но все же главным всегда и везде оставалось живое дыхание мелодии, силу которой Корнаков хорошо понимал и ощущал.

...Наша последняя встреча состоялась на траурной церемонии прощания с А.П. Петровым. Мы молча стояли в толпе вокруг раскрытой могилы. Юрий Николаевич весь ушел в себя, и, вопреки обыкновению, словно не видел никого кругом. О чем он думал? Кто знает. Так мы и распрощались, впервые в жизни не сказав друг другу  ни единой фразы. Распрощались навсегда. 

                                                                                                                                               Владимир Гуревич

***

Yury Nikolaevich Kornakov was a person and an artist who served an example of fanatic devotion to his work, his  profession. He was raised in the family which fate had landed in a faraway Buryat parts. His father taught theory of music and vocal art in Ulan-Ude Musical College, sang in an Opera Theatre collected folklore examples and musical instruments of Transbaikal  peoples. The mother of the future composer was a doctor. Yury Nikolaevich spent his youth in Ulan-Ude and boundless Baikal expanses had become for him an amazing small Motherland, taught him to feel and understand nature – not spoiled by human interference but genuine and wild. His first musical lessons were given to him there by Vera Dmitrievna Obydennaya, a conservatory graduate from St.Petersburg. Then he continued his studies at Novosibirsk Conservatory which he graduated twice – as a pianist and as a composer. In the class of professor A.F.Murov juvenile chamber pieces of the future composer sounded for the first time. In the year of graduation Kornakov joined the USSR Composers’ Union. And the same year first performances of his Piano Concerto and Concerto for String Orchestra took place. It’s important that Yury Nikolaevich never disregarded his inborn talent of a pianist and till his last days practiced piano hard and successfully.

The Novosibirsk period turned out to be short: Kornakov moves to Leningrad, starts teaching at N.K.Krupskaya Institute of Culture (nowadays – St.Petersburg University of Culture and Arts). And here, of course, his gift of a composer starts flourishing in full blossom.

...Then at the beginning of 70s we met and became friends. We had much in common – artistic tastes, family cares and troubles as our sons used to be classmates and friends. We toured together about our great country, performed at so-called “buildings of communism” – Sayano-Shushensk Hydro-Electric Power Station, oil plants of Western Siberia, submarine plant in Severodvinsk – hard to recollect everything. And every time he performed I was struck by verily inexhaustible emotional optimism of Yury Nikolaevich, by his boundless faith in the triumph of music as an embodiment of the victory of the eternal spirit over  contemptible matter. In cynic and gloomy years of Brezhnev’s stagnation Kornakov seemed to be a man from an alternative romantic world. And any time he played or sang for any audience losing feeling of time, breaking all concert norms and schedules he was living in a different, joyous dimension of existence. And he always received a response from kids and grown-ups who listened to him with delight and gratitude.

During forty years of his creativity Yury Nikolaevich had composed an enormous amount of works practically in all main genres. He worked quickly, easily, without vivid strain and effort though as each master he occasionally had serious doubts and hesitations, repeatedly remade and changed composed pieces. It was not by chance that his favorite opus had always been the ballet “Mowgli” which has several stage and concert versions. Kipling’s prose striking by its  polyphonic multisounding roused Kornakov to create a work equally full-blooded, “breathing” with the element of water, earth and fire in which images of animals and people interlaced in one whole  in an indissoluble entire syntheses.

His chamber opuses, for piano and flute in particular, are not less  impressive. The flute ones were meant for his son, a flutist Maksim Kornakov. And having a perfect command of polystylistic lexis  the composer was willing to use rather complicated ways of rendering his musical ideas in this works. But  nevertheless the most important has always been a lively breath of a melody the power of which Kornakov understood and felt very well.

...We last met at a mourning ceremony of A.P. Petrov’s funeral. We were standing silently in the crowd near an open grave. Yury Nikolaevich was all in his thoughts and what was not typical of him he seemed not to see anyone around. What was he thinking about? Who knows. That’s how we parted – without saying a word to each other, parted forever. 

                                                                                                                                               

Vladimir Gurevich