Творчество

Важов Станислав Сергеевич (1944)

СЛОВО О СТАНИСЛАВЕ ВАЖОВЕ

…Нам редко удаётся говорить друг другу комплименты, хорошие слова, но это наш долг –  говорить правду… Вспоминаю концерт во Дворце  пионеров. Станислав Сергеевич был на сцене, это была обычная встреча, как проводил, например, Шаинский, Крылатов… и он сказал детям: «Я сейчас спою вам свою любимую песню», и запел: «Далёко-далёко за морем Стоит золотая стена, В стене той – заветная дверца, За дверцей – большая страна. Ключом золотым открывают Заветную дверцу в стене, Но где отыскать этот ключик,  Никто не рассказывал мне». На сцене – большущая собака Станислава Важова, которая непонятно почему присутствует на концерте и валяется под роялем. Дети, которые буквально как будто по «дудочке крысолова» стали подниматься из зала на сцену, в недоумении остановились около рояля, смотрят на Станислава Сергеевича – какие-то задумчивые, немножко растерянные… И это был миг, который мне запомнился на всю жизнь, потому что это был миг какого-то центростремительного сближения, ускорения, подобно падающей звезде, вот этого человека – художника и предмета его заботы, любви – ребёнка. И эта картина была утопией, роскошной утопией (!), но, повторяю, что это была утопия «эстетического воспитания» особой конструкции, модели… Она была в этот миг осуществлена. Это был незабываемый миг, который я запомнил на всю жизнь.

Теперь – о его мире за этой «золотой стеной», за стеной, к которой многие из нас пытаются найти свой ключик.

Это дочки Ива и Полина, внук Матвей; «гряда камней» вблизи репинского Дома творчества композиторов на берегу Финского залива, воспетая Беллой Ахмадулиной: «…в потерянном нами рае Земли Обетованной, в Комарове…». Это – брандмауэры Петроградской стороны, проходные дворы, «колодцы» …И его душа. «Душа ребёнка, – по словам Гёте, – который не понимает своего времени, и находится в неведении о себе самом». Его природная ребячичливость, мальчишеский максимализм; от композитора у него – только талант, его лукавство, лукавство ребёнка и непостижимая искренность, которую он взял и поселил раз и навсегда в своей жизни и в своей музыке. Когда искренность в творчестве – это не вопрос метода, вкуса; когда искренность – это просто синоним одарённости. Я бы еще так сказал, что это – лунный человек. Луна очень воздействует на него, и не всегда знаешь, чего от него ждать. Я имею в виду его сиюминутное настроение, но приходится всё это терпеть, потому что это… человек Луны. И это, ко всему прочему, неумение жить как все, с выгодой для себя. Спартанский образ жизни, который меня всегда удивляет: нетребовательность, независимость, неумение и нежелание – не просить ни помощи, ни понимания, ни сочувствия. Тщательно скрываемая человечность и жалость к людям, по словам Оскара Уайлда «…жалость – это божественный лик любви».

Что ещё есть в мире Важова – редчайшего в мире его мнимых собратьев? Категорическое отсутствие зависти (ведь зависть – это постоянная потребность ума, редко поддающаяся лечению культурой и философией) и категорическое отсутствие пошлости, особенный иммунитет против пошлости и в музыке, и в каждодневной своей жизни. Он очень-очень стильный человек. Про него можно сказать: «Я никогда не отрицаю, никогда не противоречу, я просто иногда забываю».

«Надо кем-то быть, чтобы что-либо создать», –  говорил Гёте, и всякое произведение, конечно, – это реализация нашей сущности. Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, а оказывается, из глубинной связи, из инстинктивной общности с окружающим мы создаём нечто сверхценное. Вот это сверхценное и есть лучшее, что содержится в наших творениях. Особенно характерная черта в музыке Важова и вообще в его творчестве – это уничтожение границ между музыкой как особым цехом, что очень ревностно оберегается нашими музыкальными академиками, и универсальной стихией. И простота, общедоступность – это не способ облегчить себе труд, а новая трудность, и решение её почти недосягаемо. Удивительно, каким сложным путём шла к простоте музыка. «Простота – это крайний предел опытности и последнее усилие гения», – сказала Жорж Санд.

Казалось бы, подобные слова должны были принадлежать Дунаевскому и Соловьёву-Седому, но на самом деле касательно музыки их произнёс Рихард Штраус. Он сказал: «Я не знаю большего счастья для композитора, чем написать простую песню, которая через пятьдесят лет станет народной, а имя её творца будет позабыто». Это – о творчестве композитора Важова, о противоречивости подходов чисто камерно-симфонических композиторов, когда с учёным видом знатока хранится молчание в важном споре, а потом пишется так, как не удаётся другому. Про это хорошо сказано: «Ты не сумел написать Елену прекрасной, а поэтому ты написал её богато одетой». Станислав Сергеевич всё время запускает своего воздушного змея без знания и любопытства к его судьбе – как высоко он взлетит, где приземлится и кто ему обрадуется. Он, к тому же, превосходный портретист образов отрочества. Интонации горечи как бы предсказывают, предчувствуют утраченные в будущем большие надежды, обманутые иллюзии.

Это замечательный, удивительный композитор, но совершенно лишённый инстинкта профессионального выживания. Сюда ведь относится и самореклама, и медитируемая окружающим собственная сверхоценка своего творчества, и какая-то интрига жизни, и, так называемая, «ленинградская» скромность, очень поощряемая в нашем сообществе, но она ему во вред. Иначе как объяснить невостребованность его замечательного произведения «Пролегомены» или его очаровательных сочинений «Мио, мой Мио», «Колокольчик Просто-Так» – так сказать, его торговой марки? Действительно, так и просится сравнить его сочинения с самыми простыми и незамысловатыми цветами. Это – подорожник, лопухи, иван-да-марья, незабудки… Но в этой клумбе появляются такие диковинные и поразительные по своей красоте и лотос, и орхидея, что музыкальные исследователи, если бы они вообще занимались этим композитором, просто становились бы в тупик от невозможности всё это объяснить и осмыслить. А так – всем удобней: Колокольчик просто так, да ещё и детский композитор. Я уже не раз говорил о том, что понятие «детский композитор» – это словно «волчий билет», лишающий музыканта возможности получить пресловутый пропуск-свидетельство академической респектабельности в общецеховом, узко-цеховом, скажем, смысле. И, дорогие музыкальные учёные, критики, хотелось бы напомнить о том, что не следует бросаться камнями, если находишься в оранжерее. И Зал Дворянского Собрания – не высшая инстанция в мире, где решается судьба художника. Как сказала Наташа Ростова: «…есть такие, как мы, – а есть и хуже нас».

«Блуждающая нежность его музыки не меланхолия, а задумчивость» – так говорят о часто упоминаемом мною художнике Эндрю Уайльде, о картине, известной нам по обложке романа Селинджера «Над пропастью во ржи». Пленительная «Вечерняя песенка» Важова, исполненная такой нежности, сравнимая только с гаврилинской «Мамой» или со стихами Калининой о «погасшей звезде» и «ваших одиночествах» – это тоже «русалочьи происки», проделки сирены: протяни только руку и попадёшь в пучину, в этот сладостный плен, и – непонятно, что тебя ждёт…

Сергей Баневич  

                                                                  

***  

A WORD ABOUT STANISLAV VAZHOV …

… We seldom have a chance to pay each other compliments or say good words, but it is our duty  to tell the truth … I recollect a concert in the Palace of Pioneers. Stanislav Sergeevich was on the stage, it was a common performance, like the ones held by Shainsky, Krylatov … and he said  to the children: «Now I’m going to sing  my favorite song to you». And he started singing: “Far-far overseas There is a gold wall, In that wall – a secret door, Behind the door – a big country. The gold door is opened With a golden key But nobody ever told me Where to find this key”. There is a huge dog of Stanislav Vazhov on the stage. Nobody knows why it is present at the concert and is lying about under the grand  piano. Children began to climb the stage as if being led by a “rat-catcher pipe”. They stopped near the piano wondering, staring at Stanislav Sergeevich, looking thoughtful and a little bit lost … And it was an instant which  I remembered for the rest of my life because it was an instant of some centripetal rapprochement, acceleration (like a falling star) of this person – an artist and a subject of his care and love – a child. And this picture was a Utopia, a magnificent Utopia (!) but, I repeat that it was the Utopia of “aesthetic education” of a special design, model … It was carried out at this instant.  It was an unforgettable instant which I have remembered well.

Now a little about his world behind this “gold wall”, behind the wall to which many of us try to find the key.

It contains his daughters Iva and Polina, his grandson Matvey; “a ridge of stones” close to the Composers’ Creation Home in Repino on the bank of the gulf of Finland sung by Bella Akhmadullina: “… in the lost Paradise of the Promised Land, in Komarovo…”. It contains firewalls of the Petrograd Side, double-exit courtyards, "wells" … And his soul. “A soul of a child, – as said by Goethe, – who does not understand his time, and is ignorant of himself”. His natural childishness, boyish maximalism; as a composer he has only a talent. His slyness is a slyness of a child and an incomprehensible sincerity which he had lodged once and for all in his life and his music. His sincerity in art is not a question of a method and taste, his sincerity is just a synonym of a gift. I would also say that he is a lunar person. The moon influences him very much and sometimes you are not sure what he has in store for you. I mean his momentary mood, but it is necessary to bear it, because this is … a man of the Moon. And besides this is an inability to live like everybody does, with self profit. His Spartan way of life has always surprised me: plainness, independence, inability and unwillingness to ask neither help nor understanding or sympathy. Carefully hidden humanity and pity to people, as Oscar Wilde said “… pity is a divine face of love”.

What else is there in the world of Vazhov – the rarest in the world of his false fellows? Complete absence of envy (after all envy is a constant need of mind which is seldom cured by culture or philosophy) and complete absence of platitude, special immunity against platitude both in music and in everyday life.  He is an extremely stylish person. One could say about him: “I never deny, never contradict, I simply sometimes forget “.

“One should be somebody to create something”, – Goethe said. And any work of art, of course, is an embodiment of our essence. It seems to us that we express only ourselves, speak only about ourselves but it appears that a deep connection, an instinctive community with people around make us create something supervaluable. And this supervaluable is just the best contained in our creations. A very characteristic feature of Vazhov’s music and his art in general is a destruction of borders between music as a special workshop, being very jealously preserved as such by our musical academicians, and universal elements. Simplicity and general availability for him is not the way to facilitate his labor but a new difficulty, and getting over it is almost impossible. It’s surprising how hard is the way of music to simplicity. “Simplicity is an extreme limit of experience and the last effort of a genius”, – said George Sand.

It might seem the following words should have belonged to Dunaevsky or Solovyov-Sedoy but actually they were said concerning music by Richard Strauss. He said: “I can’t think of better happiness for a composer than to create a simple song which will become national in fifty years and the name of its creator will be forgotten”. These words are about the composer Vazhov’s art, about contradictoriness of approaches of purely chamber-symphonic composers, about the ability to keep silence with an air of a profound expert during an important dispute and then to compose something incomparable to anyone else’s music. There is a very good statement about it: “You have not managed to paint Elena beautiful therefore you have painted her richly dressed”. Stanislav Sergeevich always flies his kite without knowledge and curiosity about its destiny – how high it will fly up, where it will land and who it will bring joy to. Besides he is an excellent portraitist of images of adolescence. Intonations of bitterness as though predict, have a presentiment of high hopes lost in the future and deceived illusions.

He is a remarkable, wonderful composer but absolutely deprived of an instinct of a professional survival. After all it concerns both self-advertisement, and superestimation of your own art meditated to people around, and a kind of life intrigue, and the so-called “Leningrad” modesty very much encouraged in our community and very harmful to him. Otherwise how to explain that his wonderful work "Prolegomena"or his charming compositions “Mio, my Mio”, “the Hand bell Simply-so” – a kind of his trade mark – are all unclaimed? There is a natural wish to compare his compositions to the most simple and plain flowers like a plantain, burdocks, cow-wheat, forget-me-nots … But in this flower-bed one can also find so bizarre and amazing in their beauty lotuses and orchids which should puzzle musical researchers making them unable to explain and comprehend this phenomenon in case they paid attention to this composer upon the whole. But this state of things is more convenient for everybody: the Hand bell Simply-so, a children's composer in a word. I have often said that the notion “a children's composer” as if makes you “a marked man” depriving a musician of possibility to receive a notorious admission-certificate of the academic respectability in so-to-say common professional or narrow-professional sense. Dear musical scientists, critics, I would like to remind you that it is not necessary to throw stones if you are in a greenhouse. And the Hall of Nobles is not the highest authority in the world where the fate of an artist is decided. As Natasha Rostova said: “… there are some as we, – and there are some worse than we are”.

“A wandering tenderness of his music is not melancholy but thoughtfulness”– these are words said  about the painter Andrew Wilde often mentioned by me, about the picture, known to us by the cover of  Salinger’s novel “The Catcher in the Rye”. Such is a captivating  “Evening Song” by Vazhov filled with the tenderness, comparable only to Gavrilin’s “Mum” or to the verses by Kalinina about “a gone out star” and about “your loneliness”. It’s also “mermaid’s intrigues”, siren’s tricks. You should only stretch your hand and you will get into the deep, into this delightful captivity and  it is not clear what awaits you …

Sergey Banevich